Луны ученичества стали для Журушки долгим погружением в саму суть тишины: не только собственной, но и чужой, неподвластной. Под крылом наставника её хрупкость закалилась, превратив врождённую способность чувствовать других из проклятия в тончайший инструмент, что разрезал правду, не оставляя ран.
Волнорез учил Журушку слушать не крики птиц, а шепот течений — пока её сознание, бывшее ветром, носящим обрывки чужих снов, не научилось ткать из них точный узор, где каждая нить-чувство ложилась на своё место, подобно, знакам на замшелом камне.
— Великие Огни дарят нам не только воинов, чьи когти крепки, как древние льды, — заговорил вождь, и его слова ложились в тишину, как камни в воду. — Иногда они посылают нам тех, чьи лапы слабы, но чей взгляд проникает глубже любых расщелин.
Журушка сделала шаг вперёд, ощущая на себе тяжесть его взгляда. Тёплый Вечер долго и молча смотрел на неё, и казалось, видит не хрупкое тельце, а саму её суть — ту путаницу страхов и надежд, что клубилась у неё внутри.
— С сего дня твоё детство окончено. Ты — воспитанница Северного Клана. — Вождь повернул голову, его взгляд упал на массивного серого кота, что стоял поодаль, сливаясь с сумерками. — Волнорез. Я передаю её в твои лапы.
Вечерний воздух над Морозным яром был густым и колючим, пахлым ледяной водой и водорослями. Журушка сидела на замшелом валуне, подобрав под себя лапы, и старалась дышать тише. Сегодня всё было впервые: первый рассвет в новой роли воспитанницы, первые шаги за территорию лагеря без снисхождения взрослых, и вот теперь — первая встреча с тем, кто будет вести её к воинскому имени.
Волнорез появился беззвучно. Не с тропы, ведущей из лагеря, а со стороны тёмной еловой чащи, словно вышел из самой сумеречной гущи. Он был огромен. Не грузен, а именно мощен, как скала, обкатанная морскими валами. Его шерсть, тёмно-серая, сливалась с цветом мокрого камня, и только глаза, холодные и ясные, как вода в глубине яра, смотрели на неё оценивающе.
Он не поздоровался. Просто встал рядом, и его молчание было весомее любых слов.
— Протяни лапу, — сказал Волнорез. — Коснись воды. Не бойся. Она уже всё про тебя знает.
Журушка медленно протянула тонкую лапку и едва коснулась поверхности.
Вода не взбунтовалась. От точки соприкосновения разошлись идеально круглые, ровные волны. В отражении над её головой проплыла тонкая полоска облака, вытянувшись в длинную серебристую нить.
Волнорез наблюдал, не двигаясь. Его взгляд скользил то на воду, то на её сосредоточенную мордочку.
— Ровные круги, — произнёс он наконец. — Твоё влияние — не грубая сила. Оно тихое, но далёкое. Оно доходит до краёв. — Он помолчал, глядя на облако-нить. — Вода указывает тебе путь. Не широкую дорогу, а тончайшую нить. Твой дар — не в отталкивании, а в… направлении. В умении вести по тонким тропам судьбы.
Потом он сам коснулся воды. Его лапа вошла в воду с мягким всплеском, и волны пошли другие — мощные, уверенные, раскачивающие водоросли у дна.
— Запомни разницу. Не пытайся стать скалой. Стань течением, что точит камень. Поняла?
Журушка смотрела на рябь, постепенно угасавшую в темноте воды. Да, она поняла. Она не будет сражаться с миром, пытаясь переломить его. Она будет его чувствовать, как чувствует воду, и направлять, как направляла волны.
— Поняла, — тихо ответила она, и в её голосе впервые прозвучала не робость, а уверенность.
Волнорез кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто, что можно было принять за одобрение.
— Хорошо. Значит, мы можем начинать.
Волнорез вышел из воды, стряхивая с лап лишнюю влагу. В его пасти виделась поблёскивающая на солнце рыба, бьющая хвостом. Мотнув головой и прижав уши, воин положил добычу перед лапами Журушки, тут же выпрямившись.
— Вот слово реки о тебе. Знак пропитания каждого прибрежного клана и житель бурной, стремительной стихии, — воин двигает ношу ближе к ученице, как следует прижимая дичь к земле.
— Река дает тебе не просто знак, а своего самого верного последователя, своего родного жителя, как если бы горы решили отколоть от себя кусочек и послать в путь нашего воина.
Чешуя манила переливом солнца, капли холодной воды стекали по чужому боку, пока рыбешка пыталась сделать бесполезный вдох в чужой стихии, часто-часто раздувая жабры.
— Жизнь рыбок протекает в изобилии, родной дом даёт всё, чего требует растущий организм. Но лишь мудрые сомы могут правильно распорядиться теми ресурсами, что они имеют под плавниками. Жизнь готовит немало препятствий, так сумей и ты вовремя применить силу, а в иной раз — сделай шаг назад да отступи. Быть может, юную голову путает слишком много тревог. Хорошо, когда голова работает, но не позволяй собственным мыслям прятать тебя от чужих глаз.
Рыбёшка дёрнулась в последний раз, пока и вовсе не замерла. Лишь пустой взгляд уставился куда-то ввысь. Наставник же перевёл своё внимание на ученицу.
— Не зря наш склад полнится добычей, нередко самой рыбой. Этот знак — к накоплению. Будь то красивые камушки, причудливые ракушки или счётчик посещённых тобой патрулей — всего будет в достатке. Рыбки причудливо кружатся под водой, исполняя только им известный танец. Быть может, творческая жилка кроется и в тебе? — хвост воина мягко прошёлся по чужому носу. — Тебе ещё предстоит столкнуться с множеством вопросов, что таятся в твоей голове. Ныряй на самое дно, не бойся окунуться в ил. Каждому рано или поздно придётся столкнуться с тем, что он похоронил под толщей собственных мыслей.
Воин повёл носом и бросил взгляд на журчащую позади реку. Та будто вторила словам Волнореза.
— Однако, пытаясь справиться с собственными мыслями, не стремись рваться против течения. Каждый медведь в нерест знает, где хорошее место для того, чтобы словить отчаявшуюся рыбёшку. Делая очередной прыжок из воды, убедись, что не прыгаешь в чью-то пасть. Но и не спеши скрываться под толщей воды, путаясь в водорослях. Помнишь? Лишь мудрые сомы знают, когда стоит всплыть на поверхность, а когда — нырнуть поглубже.
