Детство

История этой жизни началась с шёпота духов и тишины, густой, как снежная пелена. Имя, данное матерью, родилось из хриплого, едва слышного звука, вырвавшегося из крошечной груди новорождённой, звука, похожего на отдалённый крик журавля, теряющийся в ледяном просторе. И в нём уже звучала надежда на то, что эта хрупкая жизнь преодолеет свою немощь и однажды вознесётся к духам предков, исполнив предначертанное ими.

Но первые луны её существования были не полётом, а тяжёлым, мучительным падением. Она явилась в мир в разгар Колотуна, когда сам воздух звенел от мороза и казалось, что Великие Огни на небе застыли ледяным узором. Её дыхание было тонкой паутинкой, готовой порваться от малейшего дуновения ветерка. Её шёрстка цвета зимней полуночи с редкими серебристыми крапинками, похожими на звёздную пыль, едва согревала хрупкое тельце. Казалось, душа ещё не обрела в нём пристанища, колеблясь на грани Яви и Великих Огней.

Мудрый шаман Клана три ночи подряд взывал к духам скрипучим от старости голосом. В последнюю ночь в пещеру, минуя каменные стены, явилось сияющее видение — дух юркого зверька с прекрасной полупрозрачной шёрсткой, отливающей серебром. Ласка коснулась лба Журушки, и та сделала свой первый глубокий, по-настоящему живой вдох.

Её детство было тихим и уединённым. Пока другие котята, крепкие и шумные, как стайка озорных птенцов, осваивали удивительный мир — кусали друг друга за хвосты, с восторгом карабкались на ледяные горки, учились подкрадываться к пушистым комочкам шерсти, — Журушка наблюдала.

Родители Журушки:
Три Крыла и Завлекающая

Она была призраком у очага, маленьким молчаливым, тенью с огромными глазами-озерами, в которых плескалась недетская тоска. Ей было позволено лишь смотреть, слушать и чувствовать. И она впитывала мир всеми порами своей хрупкой сущности.

Она узнавала соплеменников не по внешнему виду, а по звуку шагов. Тяжёлая, уверенная поступь матери; почти невесомая, мудрая походка шамана; лёгкий, стремительный топот братьев и сестёр.

Она училась читать запахи. Резкий дух полыни, оберегающий клан от злых духов; сладковатый аромат вереска в гнездах; насыщенный, мясной запах свежей добычи, от которого щекотало в носу; и всегда – тонкая, колючая нотка вечного мороза.

Но главной её отрадой был свет. Особенно лунный, ночной, таинственный и манящий. Для неё Луна-Карибу была не абстрактным духом, а первым учителем, доверенным лицом во всех её горестях. В серебристых лучах, проникавших в пещеру, Журушка исцеляла душу, смывая горькую зависть, которая тихой змейкой точила её сердце, когда она видела резвящихся сверстников.

Ее мир был мал, но невероятно глубок. Пока другие учились читать следы добычи, она читала истории. Отпечаток лапки полевки рассказывал ей о крохотной отчаянной надежде. Переплетение заячьих следов – о веселой игре или о смертельном ужасе. Широкая борозда от крыла куропатки – о внезапном взлете. Она видела в сугробах не просто снег, а летопись жизни, созданную невидимой лапой.

Именно это привлекло внимание кормилиц – почтенных кошек, чьи сердца, выкормившие не одно поколение, были полны нежности к самым слабым. Они, видя ее грусть, стали потихоньку привлекать ее к своему тихому ремеслу. Они учили ее не боевым приемам, а искусству видеть незримое.

Они открыли для неё тайну ворожбы, гаданиям на ледяных узорах, угадывая в причудливых изгибах и трещинах грядущие события. Они учили ее раскладывать узоры судьбы из крохотных камней, подобранных у источника. Они шептали ей старинные присловья: «Если иней лизнул правую сторону камня – день будет удачным, на левую – жди вестей с дальнего дозора».

Слабость Журушки, ее неспособность бегать и драться вдруг обернулась силой. Ее тишина стала вниманием, а одиночество – глубиной. Детство подходило к концу, и скоро тишине предстояло заговорить своим собственным, волшебным голосом.

Ученичество