Касание двух миров
Журушка рискнула поднять глаза. Прекрасное Далеко не ушла. Она стояла и смотрела на неё. Но это был не взгляд раздражения. Это был глубокий, изучающий взгляд. В её глазах, цвета старого льда и голодного пламени, не было гнева. Было... понимание. Как будто она видела не просто неуклюжего котенка, а саму суть этой неуклюжести — робость, желание стать невидимой.
И тогда Журушка почувствовала это. Ту самую отстраненность, что жила в ней самой. Не гордыню, а некое внутреннее одиночество, глубокую сосредоточенность на своем внутреннем мире. Они были разными — одна была воплощением силы и опыта, другая — хрупкости и зарождающейся интуиции. Но в этом молчаливом признании одиночества они на мгновение встретились.
Прекрасное Далеко не сказала ни слова. Она просто медленно, почти незаметно кивнула. Не прощая, не одобряя. Просто... признавая. Признавая факт их столкновения, факт существования Журушки. Затем она плавно обошла её и продолжила свой путь, исчезнув в вечерних тенях так же бесшумно, как и появилась.
Журушка еще долго стояла на том же месте, ощущая на своей шерсти призрачное тепло от краткого прикосновения. Страх сменился странным, щемящим чувством родства. С этого дня её восхищение смешалось с тихой, почтительной осторожностью. Она никогда не подходила к Прекрасное Далеко первой, боясь стать помехой, нарушить то хрупкое равновесие, что она ощутила в их мимолетной встрече.
Но каждый раз, когда их взгляды случайно встречались через лагерь, Журушка чувствовала тот же кивок, тот же безмолвный знак признания. И этого было достаточно. Более чем достаточно. Для нее это было как увидеть в холодном ночном небе одну-единственную, но такую ясную и постоянную звезду. До которой нельзя дотронуться, но чей свет согревает душу. И она радовалась каждому такому мигу, каждому краешку общего молчания, как самой большой драгоценности.
И тогда Журушка почувствовала это. Ту самую отстраненность, что жила в ней самой. Не гордыню, а некое внутреннее одиночество, глубокую сосредоточенность на своем внутреннем мире. Они были разными — одна была воплощением силы и опыта, другая — хрупкости и зарождающейся интуиции. Но в этом молчаливом признании одиночества они на мгновение встретились.
Прекрасное Далеко не сказала ни слова. Она просто медленно, почти незаметно кивнула. Не прощая, не одобряя. Просто... признавая. Признавая факт их столкновения, факт существования Журушки. Затем она плавно обошла её и продолжила свой путь, исчезнув в вечерних тенях так же бесшумно, как и появилась.
Журушка еще долго стояла на том же месте, ощущая на своей шерсти призрачное тепло от краткого прикосновения. Страх сменился странным, щемящим чувством родства. С этого дня её восхищение смешалось с тихой, почтительной осторожностью. Она никогда не подходила к Прекрасное Далеко первой, боясь стать помехой, нарушить то хрупкое равновесие, что она ощутила в их мимолетной встрече.
Но каждый раз, когда их взгляды случайно встречались через лагерь, Журушка чувствовала тот же кивок, тот же безмолвный знак признания. И этого было достаточно. Более чем достаточно. Для нее это было как увидеть в холодном ночном небе одну-единственную, но такую ясную и постоянную звезду. До которой нельзя дотронуться, но чей свет согревает душу. И она радовалась каждому такому мигу, каждому краешку общего молчания, как самой большой драгоценности.
Это произошло на закате. Солнце уже почти скрылось за грядой Горбатых гор, заливая лагерь багряным и золотым светом. Журушка держалась в стороне, в темном уголке пещеры, наблюдая, как жизнь клана течет мимо нее. И вот она увидела её.
Прекрасное Далеко. Воительница, чье имя говорило само за себя. Она возвращалась с дозора, двигаясь с той спокойной, неспешной грацией, что свойственна силе, не нуждающейся в доказательствах. Её шерсть, цвета пепла и тлеющих углей, казалось, впитывала последние лучи солнца. Она была молчаливой, отстраненной, и в этой отстраненности чувствовалась бездна мудрости. Журушка восхищалась ею издалека, видя в ней воплощение той самой тихой, непоколебимой мощи, к которой она сама интуитивно стремилась.
Их свела случайность. Вернее, неловкость воспитанницы. Увлекшись наблюдением, она сделала шаг назад, чтобы лучше скрыться в тени, и споткнулась о корень. Она не упала, но её равновесие было потеряно. С тихим, испуганным вздохом она отшатнулась и буквально влетела боком в проходящую мимо воительницу.
Столкновение было мягким, но для Журушки оно прозвучало громом, отозвавшимся в груди. Она отскочила, сгорбившись, её сердце бешено заколотилось от ужаса.
— Простите! Я... я не заметила! — прошептала она, утыкаясь взглядом в землю, ожидая снисходительного ворчания или холодного взгляда.
Но ответа не последовало. Только тишина.
